В мире
Ученый, шпион, гений?...

Недавно изданная в Нью-Йорке биография Бруно Понтекорво стала для физика Фримена Дайсона поводом поразмышлять о судьбах ученых, оказавшихся после войны в СССР, о том, насколько значим был вклад научно-технической разведки в развитие советской науки, а также о необходимости реформы системы засекречивания в США. Мы публикуем пересказ его статьи, вышедшей в журнале The New York Review of Books.

«Хочу умереть великим ученым, а не вашим гребаным шпионом», — сказал по-русски в 1993 году, за год до смерти, Бруно Понтекорво в ответ на попытки российского чиновника подготовить его к интервью заезжему историку. Никогда прежде Б. Понтекорво впрямую не озвучивал широко распространенного мнения, что он шпионил на Советский Союз, пока в 1940-х годах работал над проектом канадского реактора.
 
Б. Понтекорво не хотел, чтобы его помнили как «гребаного шпиона». Автор новой биографии ученого под названием «Half-Life» (которое можно перевести и как «полураспад», и как «полужизнь») физик Фрэнк Клоуз переводит эти слова как «your fucking spy», и их эмоциональная составляющая теряется. Но по-русски эти слова лучше характеризуют реакцию Б. Понтекорво на те ярлыки, которые навешивали на ученого российские и западные средства массовой информации. Они дают нам представление о внутреннем разладе, который Понтекорво скрывал от семьи и друзей. Нет сомнений, он был великим ученым. А был ли он шпионом — вопрос все еще открытый.
 
Изложенные ниже факты бесспорны. Б. Понтекорво, блестящий молодой физик-экспериментатор, в 1934 – 1936 годах работал под руководством Энрико Ферми. Он помог Э. Ферми произвести революцию в ядерной физике, применив в качестве орудия эксперимента медленные нейтроны. Использование медленных нейтронов впервые позволило осуществлять ядерные превращения атомов всех видов. Одной из реакций, которую вызывали медленные нейтроны, было деление урана — и это открытие Э. Ферми проглядел.
 
В 1936 году, когда Муссолини примкнул к Гитлеру в преследовании евреев, Б. Понтекорво, происходивший из нерелигиозной еврейской семьи, переехал во Францию и там присоединился к работе «семейной команды» убежденных коммунистов Ирен Кюри и Фредерика Жолио. Б. Понтекорво вступил в коммунистическую партию и, по-видимому, довольно долго затем искренне верил в коммунизм.
 
Когда в 1940 году Гитлер оккупировал Францию, Б. Понтекорво бежал в США. Там он какое-то время работал в нефтяной компании Well Surveys, познакомив американскую нефтяную промышленность с технологией нейтронного каротажа. Его экспериментальные навыки пригодились при поиске нефтеносных пород, окружающих пробуренные скважины. В 1943 году Б. Понтекорво пригласили в канадский проект атомного реактора в Чок-Ривер. Там он проработал шесть лет. Его работа не была связана с атомной бомбой, но считалась секретной. В 1949 году он перешел в британский проект атомной энергетики в Харуэлле и продолжил секретные работы над реакторами.
 
Летом 1950 года Бруно с женой Марианной и тремя маленькими сыновьями отправились на отдых в Италию. После нескольких недель беззаботных, казалось бы, прогулок и купаний они вдруг вылетели из Рима в Хельсинки (на самом деле Б. Понтекорво вначале вылетел в Стокгольм и уже оттуда — в Хельсинки. — Прим. ред.). Там семью встретили русские и увезли на автомобилях в Россию.
 
Семья Понтекорво бесследно исчезла на пять лет. Британская полиция, обыскавшая их дом, с удивлением обнаружила шубу Марианны, оставшуюся в платяном шкафу: женщина явно не планировала провести зиму в России.
 
Через пять лет Б. Понтекорво объявился в Дубне; оказалось, что все эти годы он работал в Гидротехнической лаборатории, которая в 1954 году была преобразована в Институт ядерных проблем Академии наук (ИЯПАН).
 
В 1955 году все страны, обладавшие проектами атомной энергетики, договорились рассекретить информацию по реакторам. После этого секретными остались лишь сведения об атомном оружии. Б. Понтекорво не раз говорил, что он никогда не принимал участия в работах над бомбами — ни в Канаде, ни в Великобритании, ни в России. Однако ученый остался в СССР, и в течение 28 лет ему не позволяли выезжать в страны Запада. После 1978 года Понтекорво разрешили любые зарубежные поездки, но жил он по-прежнему в Дубне.
 
Фрэнк Клоуз рассказывает историю жизни Б. Понтекорво как человеческую драму, оставляя неразрешенной главную загадку: что послужило причиной внезапного переезда ученого и его семьи в Россию? Для Марианны этот шаг оказался настоящей катастрофой. Во Франции и Канаде она периодически страдала от депрессий. В России депрессия усилилась до такой степени, что большую часть жизни супруге ученого пришлось провести в психиатрических больницах.
 
У самого Бруно, на первый взгляд, адаптация к новым условиям прошла намного лучше. Он заботился о сыновьях и жене, подружился с русскими коллегами и сделал карьеру. Но, если говорить начистоту, в профессиональном плане переезд в Россию для Понтекорво стал катастрофой. Он был экспериментатором, а для экспериментов мирового класса необходима соответствующая аппаратура. Он не мог соперничать с западными учеными, работая на аппаратуре, имевшейся в Дубне, хотя его идеи могли бы привести к крупным открытиям, будь у него возможность работать на новейших приборах из Западной Европы и США. И он прекрасно понимал, что собственными руками лишил себя шанса стать, подобно своему наставнику Ферми, мировым лидером в области физики.
 
Научные сотрудники Объединенного института ядерных проблем (слева направо) Н. Жуков, лауреат Ленинской премии Б. Понтекорво и инженер Г. Селиванов.
 
Пытаясь представить себе, как могла бы сложиться судьба Понтекорво, если бы тот не бежал в Россию, автор книги обратился к биографиям двух других физиков, которые «по совместительству» были шпионами и которых разоблачили спецслужбы: Аллана Нанна Мэя и Теда Холла. Останься Б. Понтекорво на Западе, в худшем и наименее вероятном случае (если бы он действительно был шпионом и признался в этом) его бы, как Мэя, приговорили примерно к семи годам британской тюрьмы, в течение которых Марианна с сыновьями жили бы с ее родителями в Швеции. Выйдя из тюрьмы, ученый смог бы возобновить профессиональную карьеру как минимум с таким же успехом, что и Мэй. В наиболее вероятном случае (если бы Понтекорво оказался шпионом при отсутствии доказательств этого, которые можно представить публично) он смог бы отрицать все обвинения и продолжать жить как подозреваемое лицо. Тогда ученый не подвергся бы преследованиям, как не подвергался им Холл. И наконец, если Понтекорво не был шпионом, он был бы свободным гражданином, которому нечего опасаться. Все три варианта для него были бы лучше, чем жизнь изолированного изгнанника в России, считает Ф. Клоуз.
 
В действительности единственной серьезной проблемой Б. Понтекорво на Западе, упоминание о которой можно найти в документах, было то, что британские власти в 1950 году считали его угрозой национальной безопасности — из-за коммунистического прошлого. Поэтому ученого не принимали в штат в Харуэлле. Директор Центра научно-исследовательских работ в области ядерной энергии в Харуэлле Джок Кокрофт обсудил эту проблему с Б. Понтекорво и предложил устроить ему перевод на должность профессора в университете Ливерпуля, где у него не было бы доступа к секретам. Понтекорво согласился. В те времена Ливерпуль был мечтой для всех, кто занимался экспериментами по физике частиц: здесь строился большой новый ускоритель. Легко представить Б. Понтекорво в Ливерпуле. Он наверняка быстро освоился бы в этом городе, где, кроме всего прочего, было полно развлечений: часто выступали рок-группы, эстрадные артисты. Бруно был завсегдатаем вечеринок, душой любой компании, обожал находиться в центре внимания. Легко предположить, что десять лет спустя, когда The Beatles сделали Ливерпуль мировым центром поп-культуры, Б. Понтекорво мог бы стать первым битломаном и помогать восхождению молодых музыкантов к славе и богатству. В профессиональном плане Б. Понтекорво, будучи экспериментатором, мог рассчитывать на отличные перспективы в Ливерпуле.
 
Ф. Клоуз предлагает собственную версию причин бегства Б. Понтекорво в Россию: тот действительно какое-то время был шпионом, но в 1950 году заявил своему советскому контакту, что из Харуэлла переедет в Ливерпуль и возможности поставлять какую-либо секретную информацию у него больше не будет. В Москве это расценили как предательство, которое должно быть строго наказано. И во время пребывания Б. Понтекорво в Италии русский агент сообщил ему, что ученый должен немедленно сделать выбор: либо он летит в Россию, либо британское правительство получит доказательства его преступной деятельности.
 
Предположение о том, что Б. Понтекорво улетел в Россию, поддавшись шантажу, подтверждает и то, что советские власти после иммиграции на пять лет лишили его связей с внешним миром и никогда полностью ему не доверяли. Свой рассказ Ф. Клоуз завершает замечанием, что, вероятно, СССР наказал Б. Понтекорво за «предательство» строже, чем Соединенное Королевство наказало Н. Мэя. Нанн Мэй отсидел семь лет, а Бруно Понтекорво — по сути сорок три года.
 
Ф. Клоуз сообщает множество подробностей о жизни Б. Понтекорво, причем все факты и догадки строго документированы. Биограф использовал два основных источника сведений. Он проинтервьюировал множество друзей и родных физика, особенно подробно — его старшего сына Жиля, который был ближе всех к отцу и до сих пор проживает в Дубне. Также Ф. Клоуз просмотрел объемные отчеты о деятельности Б. Понтекорво, которые сегодня доступны. В архивах спецслужб Великобритании, Канады, США и России так и не нашлось ни одного недвусмысленного свидетельства о том, что ученый был агентом разведки… Зато нашлась масса доказательств того, что он вызывал серьезную озабоченность у всех четырех стран. Шпионом Б. Понтекорво, может, и не был, зато за ним, безусловно, шпионили постоянно.
 
Фримен Дайсон (автор обзора книги. — Прим. ред.) лично встречался с Б. Понтекорво в 1956 году, на международной конференции физиков в Дубне. Для большинства иностранных гостей эта конференция стала первой возможностью повидать Россию и узнать о российских атомных проектах, которые до 1955 года были секретными. Б. Понтекорво, одетый в элегантные белые брюки и белоснежный свитер, выглядел так, словно зашел сюда по пути на теннисный корт. Внешний вид ученого должен был произвести на иностранных гостей впечатление непринужденного благополучия. О своей работе он тогда не рассказал ничего. Лаборатории Дубны еще только строились: из окон зала заседаний были видны работавшие на стройке заключенные ГУЛАГа. Пообщаться с Б. Понтекорво было не более реально, чем взять интервью у одного из этих строителей.
 
Чему нас учат шпионские истории, подобные этой? Если Б. Понтекорво был агентом советской разведки на Западе, то основной целью его деятельности, скорее всего, было обеспечение успешного строительства атомного реактора в СССР. Информация о канадском реакторе, в создании которого принимал участие Б. Понтекорво, конечно, могла быть полезна создателям советской бомбы, но не влияла решающим образом на успех военного проекта. Ведь в Лос-Аламосе работали другие промышленно-технические шпионы, такие, как Клаус Фукс и Тед Холл, и своим советским контактам они давали свежую и актуальную информацию по проектам бомб. Однако эта информация лишь незначительно повлияла на историю разработки советского оружия. Может быть, разведчики ускорили производство первых советских бомб на два или три года, но эти бомбы вскоре устарели; их вытеснили новые технические решения, найденные без помощи разведки.
 
Вклад промышленно-технической разведки в атомные технологии не был значимым, так как в СССР было много своих первоклассных ученых, работавших в соответствующих областях ядерной физики, считает Ф. Дайсон. Сразу после того, как в 1939 году было открыто расщепление атомного ядра, в открытой советской печати была опубликована статья Якова Зельдовича и Юлия Харитона с подробным описанием возможностей ядерных энергетических реакторов. Пятнадцать лет спустя Ю. Харитон стал директором лаборатории в Сарове, где создавались советские атомные бомбы, а Я. Зельдович руководил командой блестящих теоретиков, работавших вместе с Андреем Сахаровым над разработкой водородной бомбы.
 
Для того чтобы добиться успеха в науке, стране с настолько талантливыми техническими кадрами не нужны шпионы. Если же такие кадры отсутствуют, то и шпионы делу не помогут. Наука — дело коллективное, и для достижения успеха в каком бы то ни было крупном проекте она нуждается в сообществе активных участников этого проекта.
 
Ф. Дайсон считает непозволительным путать технический шпионаж с тактическим, напрямую влияющим на жизни людей, влекущим за собой смертельную опасность. Техническая же разведка интересуется не людьми, а вещами. Свой постулат о том, что технический шпионаж не приносит особого вреда, автор статьи иллюстрирует еще одной шпионской историей.
 
Приехав впервые в Америку осенью 1947 года благодаря поступлению в магистратуру Корнеллского университета, он познакомился с двумя молодыми семьями, которые строили в Итаке дома по соседству. В те времена послевоенной скудости в американском обществе царила мораль военного времени, требующая помогать ближнему и делиться с ним. Студенты магистратуры участвовали в строительстве домов для преподавателей. Так Ф. Дайсон сошелся с двумя младшими преподавателями: Альфредом Сарантом (инженерное дело) и Брюсом Дейтоном (физика) — а также с их семьями. 
 
Спустя два года однажды утром жена А. Саранта проснулась и обнаружила, что дети еще спят, а мужа нигде нет. Дети Б. Дейтона также спали, но пропала жена. Альфред и Кэрол словно исчезли с лица земли. В Корнеллском университете, а затем и по всей стране поднялся переполох, однако поиски ничего не дали. О беглецах не было слышно целых 62 года.
 
В 2013 году в Калифорнии Ф. Дайсон познакомился с русской дамой — супругой русского же математика. Несколько лет назад эта пара эмигрировала из России в США. «После нескольких минут разговора я понял, что знал ее родителей, и сказал ей об этом. Она оказалась дочерью пропавшей пары. Она рассказала, что ее отец сделал блестящую карьеру в России в качестве ведущего разработчика компьютеров», — пишет физик. В отличие от Б. Понтекорво, тот сменил имя и, назвавшись Филиппом Георгиевичем Старосом, сумел сойти за русского в советском обществе. У Филиппа-Альфреда и Кэрол в России родилось четверо детей. 
 
В 1979 году, когда Филипп умер, газета «Известия» опубликовала некролог, в котором отмечались его достижения и заслуги перед советским народом, но не было ни слова об иностранном происхождении и залегендированной деятельности. Впоследствии Кэрол добилась того, в чем было отказано Б. Понтекорво: через 12 лет, после распада СССР, она вернулась в США и воссоединилась со своим первым мужем. Таков счастливый конец истории.
 
Каким же было ее начало? А. Сарант был советским разведчиком и вместе со своим коллегой-инженером Джоэлом Барром состоял в группе, организованной Юлиусом Розенбергом. Группа успешно работала во время войны и в течение нескольких послевоенных лет, ее участники занимались различными видами секретных работ. Затем Ю. Розенберг был арестован и казнен, а Д. Барр и А. Сарант, взявший с собой ни в чем, кроме супружеской измены, неповинную Кэрол, бежали в Россию. Д. Барр стал Иосифом Бергом.
 
«Филипп Старос» и «Иосиф Берг» открыто жили под новыми русскими именами, их шпионское прошлое было забыто. Коммунистическое общество предоставило ученым некоторые из тех возможностей, о которых они с Ю. Розенбергом мечтали в 1930-х годах, будучи левыми идеалистами — студентами нью-йоркского Сити-колледжа и колледжа Купер Юнион. При содействии Никиты Хрущева, который пытался модернизировать СССР, Ф. Старос и И. Берг построили город высоких технологий Зеленоград, советский эквивалент Кремниевой долины. Под их руководством Зеленоград процветал; он стал центром электронной и компьютерной промышленности. (Подробный рассказ о жизни и достижениях Ф. Староса и И. Берга можно в книге Usdin, Steven T. Engineering Communism: How Two Americans Spied for Stalin and Founded the Soviet Silicon Valley, выпущенной в 2005 году издательством Йельского университета. — Прим. ред.)
 
Сложно сопоставить то благо, которое ученые принесли России, обеспечив ей современные электронные технологии, с ущербом, который они нанесли США своей разведывательной работой. «Я, конечно, могу высказать лишь свое субъективное мнение.. Лично зная Альфреда и Кэрол, я считаю, что в их жизнях добра намного больше, чем зла. Моя встреча с их дочерью подтвердила этот вывод», — пишет Ф. Дайсон. «Отчего же тогда американское общество до сих пор демонизирует агентов разведки? Почему оно не делает различия между техническими разведчиками, такими, как Юлиус Розенберг, похищавший полезные знания, и тактическими разведчиками, подобными Киму Филби, губившими человеческие жизни? Возможно, американскую общественность ввела в заблуждение американская система секретности», — рассуждает он. 
Система засекречивания — бюрократический монстр, скрывающий огромную массу информации; именно из-за грифа «секретно» обычный гражданин не может отличить важную тайну от пустяка. Из миллионов официальных документов, ежегодно помечаемых этим грифом, настоящие секреты содержат, вероятно, 1 – 2 %. Настоящий секрет — тот, который причинит стране реальный вред, если им завладеет враг. Остальные так называемые секреты — в основном, издержки бюрократической перестраховки. 
 
Система вознаграждает осторожность: наказания за раскрытие секретов строги, в то время как присвоение статуса секретных безобидным бумажкам ненаказуемо. Более того, секретностью, как правило, злоупотребляют, чтобы скрыть от общественности незаконные и неконституционные действия, такие, как жестокое обращение с заключенными и внутренний шпионаж. Поэтому система засекречивания тлетворна и для национальной безопасности, и для общественной морали, к такому выводу приходит Ф. Дайсон.
 
По его мнению, радикальная реформа системы засекречивания информации назрела давно. Настоящие секреты должны быть строго защищены, как то предусматривает существующая система. Остальные необходимо раскрыть, даже если некоторые из них представляют опасность. Преимущества открытости перевешивают опасность раскрытия незначительных секретов. 
 
Сокращение объема засекреченных сведений позволит сократить число людей, благонадежность которых необходимо проверять. Меньшее число секретов означает уменьшение количества проверок и «внутренних» шпионов. Более открытое общество станет более сознательным, граждане смогут принимать более широкое участие в решении вопросов войны и мира. Секретность в принятии важных решений — вот настоящее зло, а шпионы сравнительно безвредны, — рассуждает Ф.Дайсон. Они могут помешать выиграть сражение, а политические решения, защищенные секретностью от критического взгляда, могут привести к поражению в войне.
 
Татьяна ДАНИЛОВА
31.03.2015

Комментарии 0

Войдите или  зарегистрируйтесь, чтобы отправлять комментарии

Справка

Об авторе

Фримен Дайсон — выдающийся американский физик-теоретик, один из создателей современной квантовой электродинамики, автор теории резонансного парамагнитного поглощения излучения металлами, концепции Сферы Дайсона, лауреат многих престижных научных наград. Ему принадлежит множество работ по квантовой теории поля, квантовой электродинамике, математической физике, астрофизике, физике низких энергий. В сферу научных интересов этого разностороннего ученого входит и астрофизика. Изучая пульсары и нейтронные звезды, он высказал идею Сферы Дайсона, которая с тех пор стала одним из направлений программы SETI по поиску внеземных цивилизаций, сюжетом множества фантастических произведений и компьютерных игр — и, возможно, когда-нибудь станет масштабным астроинженерным проектом. В числе заслуг Ф. Дайсона — руководство разработкой атомного реактора TRIGA, маленького и абсолютно безопасного. Исследовательские реакторы класса TRIGA по сей день работают в научных учреждениях и в производстве медицинских изотопов.
 
Ф. Дайсон родился в Англии в 1923 году. С раннего возраста он проявлял интерес к математике. Видимо, поэтому его, освободив от призыва в армию, в 1943 году привлекли к работе в Отделе оперативных исследований бомбардировочной авиации Королевских ВВС, где разрабатывались аналитические методы для расчета бомбардировок Германии. После войны Ф. Дайсон поступил в Тринити-колледж Кембриджского университета. Во время учебы (1946 – 1949 годы) он провел год в Корнеллском университете, работая с известными физиками Гансом Бете и Ричардом Фейнманом. После двух лет преподавания в университете Бирмингема он окончательно переехал в США, где преподавал вначале в Корнелле (еще не имея докторской степени!), а с 1953 года — в Принстоне, в Институте высших исследований. В настоящее время он почетный профессор Принстонского университета.
 
 

О Бруно Понтекорво

К изложенному в статье остается добавить сведения из «российской» части биографии ученого. Бруно Максимович Понтекорво (22 августа 1913, Пиза, Италия — 24 сентября 1993, Дубна, Россия) — основоположник физики нейтрино высоких энергий и один из основоположников нейтринной астрономии. Уже осенью 1950 года он приступил к работе на самом мощном протонном ускорителе того времени (не удивительно, что у западных ученых и «новых» соплеменников Б. Понтекорво разный взгляд на технологическую оснащенность советской науки. — Прим. ред.), в так называемой Гидротехнической лаборатории (ГТЛ) на севере Подмосковья, в будущей Дубне; в 1954 году лаборатория была преобразована в Институт ядерных проблем Академии наук (ИЯПАН), а с 1956 года стала Лабораторией ядерных проблем (ЛЯП) в составе международного ядерного центра, созданного по примеру ­ЦЕРНа — Объединенного института ядерных исследований. В 1954 году Понтекорво был удостоен Сталинской премии за работы по физике пионов. В 1957 году ученый опубликовал еще одну работу, в которой первым выдвинул идею осцилляций нейтрино. В 1964 году избран академиком АН СССР по Отделению ядерной физики. Б. Понтекорво принадлежат труды по замедлению нейтронов и их захвату атомными ядрами, нейтринной физике, слабым взаимодействиям, ядерной изомерии, астрофизике.
 
Официальная сторона биографии Бруно Максимовича не вызывает сомнений. Но был ли он коммунистическим шпионом? Павел Судоплатов в книге «Советская разведка и атомная проблема» рассказал о том, что Б. Понтекорво вошел в контакт с советской разведкой еще во время работы с группой Ферми, но это была лишь «первичная разработка» потенциального агента. П. Судоплатов также писал, что советская разведка организовала бегство Понтекорво, чтобы предотвратить его разоблачение. «Эта операция нашей разведки успешно блокировала все усилия ФБР и английской контрразведки раскрыть другие источники информации по атомной проблеме, помимо Фукса», — пишет разведчик в своей книге. Однако существуют обоснованные сомнения в отношении этой версии. Лучше всех эти сомнения сформулировал Энрико Ферми: «Если Понтекорво был связан с „делом Фукса“, то почему же он так долго медлил со своим побегом — с марта, когда Фуксу уже был вынесен приговор, и до сентября?» А сам Понтекорво всегда отрицал сотрудничество с разведкой. Когда его спросили о причинах бегства в СССР, он ответил: «Тогда, как и сегодня, я считал ужасно несправедливым и аморальным крайне враждебное отношение, проявляемое в конце войны Западом по отношению к Советскому Союзу, который за счет неслыханных жертв внес решающий вклад в победу над нацизмом».
Большую часть жизни в СССР Б. Понтекорво провел в подмосковной Дубне. Некоторые физики полагают, что истинные причины бегства ученого связаны именно с этим институтом. Дело в том, что в Дубне строили самый крупный в мире ускоритель — синхроциклотрон с энергией альфа-частиц 560 МЭВ. Чем не соблазн для настоящего исследователя?
С 1978 года Б. Понтекорво разрешили выезжать в Италию. К тому времени он был уже глубоко разочарован в коммунистической идее. В годы перестройки это разочарование углубилось. «Вот простое объяснение: я был кретином. Факт состоит в том, что я был настолько глуп, и многие люди, близкие ко мне, были настолько глупы…» — сказал он в интервью Independent в августе 1992 года, отвечая на вопрос, как случилось, что свою жизнь он посвятил коммунистической идеологии. «Коммунизм был для меня как религия… с мифами и ритуалами. Это было абсолютное отсутствие логики. Я всегда относился к Сахарову как к великому ученому, я думал, что все дело в его наивности. Это я был наивен», — с горечью говорил он.
Аналитика